elena glinkova = antonina delvig

    А. Дельвиг

«Обмануть дьявола – не грех»
средневековая поговорка

- До чего ты все-таки, умный, - пробормотала Маруся; стоя у окна, она наблюдала, как одна за одной пикируют птицы к кромке воды - птахи часто прилетают купаться в мелководье верхней ступеньки бассейна. Со следственного эксперимента прошло уже два дня, и сегодня лейтенант, возникший в усадьбе около полудня, объявил, что скоро они получат разрешение покинуть страну. – Почему кроме тебя это никому не пришло в голову? Ведь фактов у всех было одинаковое количество… Почему люди делают настолько разные выводы?
На лице брата немедленно заиграла самодовольная улыбка.
- Ты уже ответила первой фразой. Все дело в качестве содержимого черепной коробки, что очевидно, - он помолчал. – Обед, кстати, был вполне съедобный, наметился определенный прогресс… А теперь тебе лучше прилечь отдохнуть, ты не высыпаешься. И можешь не волноваться, створки окна я намертво прикрутил шурупами… Бедуин – не пройдет!
- Я не хочу отдыхать, - покачала головой Маруся и с подозрением уставилась на брата: с чего бы такая заботливость? Опять начинаются какие-то его штучки!
- А ты что, разве куда-то собираешься? – спросила она.
- Да есть одно дельце, - старательно избегая ее взгляда, неохотно отозвался подросток.
Умный-то он умный, а врать не умеет. Для этого, очевидно, требуются какие-то другие качества.
- Ну-ка, признавайся, - строго приказала Маша.
- Ерунда… Просто хотел сходить в горы. Нужно еще кое с чем разобраться.
- С чем ты до сих пор не разобрался?
- Понимаешь ли… Надо же понять, что случилось с Салахом… и почему сварился тот, второй.
Маша с минуту разглядывала его лицо.
- Так, одного я тебя не пущу, - решительно заявила она. – Я хочу иметь брата свежим, а не варено-копченым, понятно? Подожди, я переоденусь.
Брат уныло вздохнул и прислонился спиной к стене; он был одет по-походному , в ботинки, длинные шорты и безрукавку с множеством карманов на липучках, они топорщились от каких-то необходимых ему вещей. Маруся отошла к гардеробу.
Когда она, наконец, вынырнула из его недр, Арсений уже закрывал за собой дверь. Ключ повернулся в замке – с той стороны, прежде чем она успела перебежать комнату.
Она с силой заколотила ладонью по двери.
- Немедленно открой! – выкрикнула она. - Слышишь, кому говорю!
- Маша, я тебя очень прошу побыть дома, - донеслось из коридора. - Ты же знаешь сама, вокруг рыскают бедуины! В это время суток они очень активны… И опасны. Ну, пожалуйста!
До ее ушей донеслись удаляющиеся шаги. Она потрясла дверь – толстенная тяжелая дубовая дверь: и ломом-то такую не вскрыть… Что же этот маленький негодяй задумал?
Маруся подбежала к окну: брат уже быстрыми шагами пересекал розарий – он направлялся к верхней калитке в лес.
Окно не открывалось, рамы оказались скручены длинными стальными шурупами. Надо же, заранее все подготовил, чтобы бросить ее здесь одну! Какой врун, оказывается! А она-то, наивная… Что же делать?
Но она быстро придумала – не на ту напал! Думает, он один способен пользоваться достижениями техники? У нее тоже есть телефон! Она позвонит Полю и он что-нибудь придумает… Нет, не Полю… Отчетливо вспомнился ночной разговор, безумный блуждающий взгляд… Лучше кому-нибудь другому.
Она набрала номер Маркуса. Тот явно удивился ее звонку.
Маруся вкратце обрисовала ситуацию и попросила найти запасной ключ.
- Нет, - сказал тот, помолчав. – Я не буду искать.
Маша оторопела. Чего-чего, а такого ответа она услышать не ожидала.
- Почему? – растеряно протянула она.
- Потому что уже вполне достаточно, - сурово объяснил тот. - Если брат вас запер, значит, по его мнению, существует какая-то опасность. Вам мало приключений?
- Мало, - сердито буркнула она в трубку и дала отбой. С трудом сдержалась, чтобы не швырнуть телефон об стену.
Они сговорились, что ли, все? А если в доме случится пожар, об этом они подумали?
Джеф не подходил к телефону – пришлось выслушать, наверное, двадцать гудков, прежде чем автомат оборвал соединение. Ойуюз… Нет, этот отпадает. К Саре тоже не хочется обращаться, достаточно уже от нее наслушалась, пока они вместе готовили пиццу… А больше, собственно, и не к кому.
Со двора донесся какой-то шум, она подошла к окну посмотреть. Надо же… Испанец не поленился выйти, чтобы подальше оттащить скамейку, стоявшую внизу. Чтобы уж если ей пришлось прыгать – в случае пожара - она точно сломала бы себе ноги. До чего же все вокруг заботливые, просто слезы наворачиваются. Ну, ничего. Уж как-нибудь…
Маруся дождалась, пока испанец поднимется по лестнице и скроется за дверью. Тогда она взяла стул и, размахнувшись, высадила им стекло. Очень аккуратно и художественно получилось. На звук никто не прибежал… потому что бегать почти уже некому. Она связала две простыни – свою и Арсюшину - и захлестнула конец за ножку кровати. Земли простыни не доставали – первый этаж здесь уж больно высокий, практически, как второй - но кости уже не переломаешь.
С этим разобралась. Теперь самое главное… Она видела, как брат перед обедом возился со своим портативным принтером, что-то распечатывал. Это определенно связано с его последующими действиями. Она открыла ноутбук, вошла в систему – пароль она давно знает: «Машка дура», почему-то он считает, что никто не сможет его подобрать - и заглянула в раздел «Последние документы». Самый последний и кликнула.    
Наивный, он и не подозревает, что его сестра совсем даже не дура, а наоборот, компьютерный гений! Братец продолжает пребывать в уверенности, что она даже включить-то ноутбук не умеет, поэтому никаких особенных предосторожностей по защите информации не предпринял. Развернулась программа, открылся нужный документ. Ее не удивило, когда она увидела карту, а на ней мерцающий крестик. Крестик медленно передвигался, это был ее брат. Можно было следить за его координатами… если бы это хоть что-то ей объясняло. Система всемирного позиционирования, приемники, навигаторы… В этом она точно ни бум-бум! Но спутник кроме координат передавал также и фотографию местности, она узнала усадьбу, виден дом… даже крохотный прямоугольник бассейна… даже пятнышко Тадж-Махала! Может быть, ей удастся сориентироваться по этой фотографии. Цель, слава богу, помечена – большим красным крестом. Интересно, что понадобилось паршивцу в горах?
Получив команду «распечатать», принтер принялся быстро заглатывать чистые листки. Выплюнул целых восемь штук – она склеила их скотчем, карта оказалась большая.
Чрезвычайно собой довольная, Маша аккуратно сложила драгоценную бумаженцию, выбросила ее в окно и, ухватившись за простыню, съехала по ней вниз. Платье задралось, пока она спускалась, Маруся торопливо его одернула… Нет, брат, конечно, прав: все-таки она полоумная – надо же было переодеться! Как она потащится в горы в своих балетках? Они развалятся на середине пути… Но обратно дороги уже нет – дверь по-прежнему заперта, а по простыне ей не взобраться, нечего даже и думать.
Калитка оказалась распахнутой, Маша постояла на границе, отделявшей безопасную зону усадьбы от непредсказуемости леса, потом ей пришло в голову, что по сравнению с усадьбой лес, можно сказать, – спокойный приют, где тоже, конечно, убивают, но все же в несколько раз меньше, чем в «безопасности». Она вышла из калитки и быстро зашагала вверх по тропинке: брат уже обгоняет ее не меньше, чем на полчаса.
Вечные горы ничуть не изменились за последние дни, и кедры точно такие же, и каменистая земля по-прежнему усыпана терракотовыми осколками прошедших времен, но ощущение покоя исчезло, внутри нее гнездятся тревога и неуверенность. Глаза помимо воли с подозрением ощупывают каждый куст, каждый камень, за которым может скрываться… да кто угодно может скрываться! Хоть бедуин, хоть пришелец с планеты Нибиру… в общем, уже даже все равно, кто. Какая-нибудь неприятность.
Впрочем, ни волк ей не повстречался, ни аннунак… Она шла вверх около часа, сверяясь с картой, и не заплутала. Определяла свое местонахождение по ориентирам, например, так: видит, стоят три дерева на полянке под скалой… ага… где это? Соотносимся с распечаткой. Да, вот они, вполне различимы, светлеет каменная плешка… значит, и она здесь же. Тропинки не было, она шла наугад, то и дело сверяясь с фотографической картой. Наука, оказывается, шагнула так далеко вперед, что даже оторопь берет… а она и не знала об этом. Арсению с его JPS-навигаторами спутники наверняка даже указывают, куда следующий шаг нужно делать, куда ногу ставить… на сколько сантиметров левее или правее… Но она и без навигаторов, в общем, совсем даже неплохо справляется.
Ей понадобилось чуть больше часа, чтобы дойти до цели. Да, это определенно было именно то место. Крест помечал на карте груду камней на правом склоне ущелья: и вот оно, ущелье, правая сторона, и вот они, камни. Подобраться к ним оказалось нелегко – вокруг острые скалы; понятно, если бы на ней была подходящая обувь, было бы много проще. Она остановилась: внизу рокочет река, ветер заунывно стонет в вершинах кедров – здесь, наверху, он гуляет без стеснения. Ни одной живой души… И что теперь?
- Арсений, - выкрикнула она, сложив руки рупором. – Арсе?е?ений.
Откричалось в горах протяжное эхо, ветер снова застонал в ветвях.
И что только она здесь делает?
- Черт, нужно было все-таки привязать тебя к батарее, - приглушенно прозвучал недовольный голос брата, и в следующий момент он вынырнул из-за кучи камней. – Как тебе это удалось?
Маша потрясла перед его носом уже основательно измятой картой.
- Ну и ну, - озадаченно присвистнул брат. – Сперла у меня план? Нет, ты все-таки настоящая Мата Хари! А шлангом до чего убедительно прикидывалась… И кто тебя выпустил?
- Представляешь, мне удалось разбить окно! – очаровательно улыбнулась ему Маша.
- Н-да, - удрученно хмыкнул брат. - Надо было, конечно, привязать. Сам дурак. Не знаю теперь, чем все это кончится …
- Что именно?
- Да все, - досадливо отмахнулся брат. – Давай, что ли, полезай.
- Куда это? – насторожилась Маруся.
- Куда-куда… В гробницу! Раз уж притащилась.
Он торопливо огляделся по сторонам и, не приметив ничего подозрительного, юркнул куда-то вниз – будто суслик в нору.
Маша перелезла через нагромождение камней и увидела прямо под собой узкий лаз. Он вел куда-то внутрь горы - здесь определенно требовались навыки суслика. Она решила повторить движение брата, уперлась руками о края провала, намереваясь «юркнуть» за ним в темноту. Слава богу, к стене оказалась приставлена деревянная лестница; сделана она была из подручного материала – корявых веток кедра, срубленных где-то поблизости на горе, белеющие срезы обильно сочились пахучей клейкой смолой, оплывая янтарными каплями. Стараясь не прилипнуть, Маша осторожно сползла по лестнице вниз.
Пещера была узкая и низкая, идти можно было лишь согнувшись. Брат включил фонарь и посветил вдаль, каменная кишка изгибалась узким коридором, конца не видно.
Казалось, он никогда и не кончится… Но нет, впереди, наконец, забелела арка в стене, она была сложена из светлых грубо отесанных камней, вместо двери - круглый плоский жернов в человеческий рост, сдвинутый в сторону.
Арсений остановился перед аркой, посветил мощным фонарем.
- Как сказал Наполеон своей армии перед битвой за Каир, - он переложил фонарь в левую руку, чтобы энергично взмахнуть правой. - «Солдаты!» - воскликнул великий полководец. – «Сорок веков смотрят на вас с высоты этих пирамид!» Это прозвучало как вызов! Он оказался прекрасным психологом… Сражение было жестоким, но победил не фанатизм мусульман, а французские штыки. Огромная отлично подготовленная конная армия мамелюков была на голову разгромлена! – он посветил фонариком внутрь арки. – Точно так же и я тебе сейчас говорю, Машка. «На тебя смотрят сорок пять веков!» Без дури! Бегут мурашки по спине, а?
- Только от ужаса, - честно призналась Маруся. – Нам обязательно нужно туда идти? Может, не стоит?
Брат метнул на нее негодующий взгляд.
- Вот и сидела бы себе дома, - буркнул он. – Тебя разве сюда кто-то звал? Вечно ты чем-нибудь недовольна! Любой нормальный человек и мечтать не смеет о подобной удаче, а она…
Арсений решительно шагнул в арку - вместе со своим фонарем; с этой стороны немедленно заклубился мрак. Пришлось шагнуть за ним - вслед за светом.
Наверное, все же стоило остаться в темноте.
Пол в погребальной камере оказался напрочь завален мертвецами. Они лежали вдоль стен - тесно, в ряд: скелеты, густо припудренные собственным прахом, той неприятной бурой субстанцией, в которую за тысячелетия преобразовалась некогда объемная плоть; кости и черепа некоторых из них покрыты лоскутьями ссохшейся коричневой кожи. Золото поблескивает в свете фонаря, много золота: тяжелые браслеты на костях рук, на костях ног, бесчисленные амулеты, застрявшие в ребрах, в ключицах; в шейных позвонках, россыпи драгоценных бусин, у каждого мертвеца массивный золотой кубок… Знакомая до боли сцена… только века спустя.
Если призраки все же существуют, как долог их век? Сто лет, тысяча, до скончания света? Притаились ли они под потолком, в черных углах, наблюдают ли за непрошеными гостями, или уже угасли, их энергия успела иссякнуть – за такой-то срок? Похоже, что следят… следят… оторопь берет от их пристальных взглядов…
- Это еще не все! – раздался громкий возглас подростка, и Маша вздрогнула всем телом: уж больно гулко отозвался голос под сводами. – Здесь лежат слуги, Царица в соседних покоях.
Он высветил фонарем еще одну арку, еще один круглый камень.
Маша осторожно пробиралась вслед за ним, очень стараясь не наступать на кости – проход между мертвецами был совсем узкий.
Господи, что только она здесь делает? Какой-то жуткий липкий кошмар… который длится, длится и конца не видно… Какое это имеет к ней отношение?
Она оторопела, когда увидела в каменном закутке сбоку от арки стол и раскладные матерчатые стулья. На столе стоял термос – обычный термос в красно-синюю клетку, и белые пластмассовые кружки. Уютный уголок: отдохнуть, попить чаю.
- Что это? – пораженно выдохнула Маша.
Брат посветил фонариком.
- Стол и стулья, - отозвался он. – Стулья, это предметы мебели, специально приспособленные для сидения на них сверху. Неужели они удивили тебя больше всего остального?
- Откуда они здесь?
- Надо полагать, их принесли снизу, из Французского Гарнизона.
- Кто принес?
- Да какая разница, кто? Возможно, сам Кендрот. Или Фариба.
- Ты полагаешь, Кендрот знал об этой гробнице?
- Ну, естественно! Как ты думаешь, из-за чего весь сыр-бор? Все они знали - все погибшие… Из-за этого их и убили.
- Из-за этого? –  сдавленно прошептала Маруся.
- Ты еще не видела сокровище, - так же тихо отозвался брат и первым ступил в царский склеп. 
Главная погребальная камера оказалась небольшая, фонарь осветил ее почти целиком; стены ровные, беленые известью, арочный потолок выложен из розовато-коричневых кирпичей. На каменном ложе возлежит скелет - он буквально засыпан украшениями, золото вспыхивает в ярком белесом свете фонаря, ослепляя уже свыкшиеся с темнотой глаза. Да, это, безусловно, была женщина, царица, что можно было определить по ее некогда пышному черному парику, за прошедшие века слежавшемуся в тусклый бесформенный ком - одни ленты, сплетенные из драгоценной металлической нити, по-прежнему перевивавшие темные пряди, вернее, клочья полуистлевших волос, выглядели новыми. Роскошная диадема, когда-то венчавшая парик, рассыпалась: тонкая металлическая проволока, соединявшая детали в единое целое, изорвалась под тяжестью времени, и теперь золотые цветы вырастали прямо из пустых глазниц. Зубы у царицы при жизни были плохие, нижняя челюсть и посейчас зияет черными провалами – древние дантисты, несмотря на обилие драгоценного металла, явно еще не научились ставить золотые коронки.
Все пространство вокруг ложа тесно заставлено утварью – драгоценными сосудами из алебастра, оникса и электра – сплава серебра с золотом; золото поблескивает и на полу, в трухе – вероятно, когда-то здесь стояли деревянные столы, на которых и были разложены драгоценности, но дерево с тех пор успело рассыпаться в прах. У стены сложены орудия труда: пилы, ножи, топорики, ступы с пестиками – все это отлито все из того же благородного желтого металла; понятно, что пользоваться подобными предметами возможно лишь в небесной обители – золото ведь слишком мягкий металл.
- Да его здесь, наверное, целая тонна, - наконец очнувшись, пораженно пробормотала Маша. - Это просто какое-то сумасшествие!
- Вот-вот, - поддакнул брат. – Кое у кого крышак-то и снесло.
Он осветил фонарем противоположную стену, на ней оказалось роспись. В центре композиции – звезда с острыми лучами, вокруг нее располагаются кругляши планет. Внизу изображение зиккурата, рядом конусообразная стела, над ней завис диск с двумя крыльями по сторонам.
- Перед нами схема солнечной системы, начертанная доисторическими людьми сорок пять веков назад, - пробормотал Арсений, - «И все-таки она вертится!» - так сказал некий европеец всего несколько сот лет назад, можно сказать, вчера… Это он о Земле. Не напомнишь, сожгли мужика на костре за это или нет? Тысячелетия Земля была абсолютным центром, вокруг которой обращалось как солнце, так и все остальное. Шумеры не были настолько наивными, они знали, как обстоит дело на самом деле… Как ты думаешь, откуда?
Маша смотрела на него с изумлением: нашел место для научного диспута!
- Между прочим, халдеи, проживавшие в Уре и в Вавилоне – так сказать, идеологические наследники шумеров - и спустя две-три тысячи лет, еще помнили о том, что земля вертится вокруг Солнца, а не наоборот. Вольтер, в частности, называет Коперника и Галилея «новыми халдеями», то есть воспоминания об удивительном прозрении шумеров, пусть и совсем смутные, не смотря ни на что сохранились и были пронесены даже сквозь темное средневековье. В древности у людей был чрезвычайно популярен странный символ – крылатый диск – Арсений снова высветил рисунок, - он использовался практически повсеместно, многими народами, в течение очень продолжительного времени. Потом символ вышел из употребления, и мы уже не знаем, что он означает. Но древним значение было очевидно, – он обернулся к сестре, - скажи, как бы ты изобразила летающую тарелку, да так что бы всем было понятно, что этот предмет способен летать? Правильно, - не получив ответа, пробормотал он. – Нужно добавить крылья, и это сразу становится ясно – причем, любому, даже ребенку. Древним понятен этот символ, потому что они знают о летательных аппаратах: еще бы, боги мотаются на них с земли в свою небесную обитель и обратно. И кстати, стела - «На.Ру.» по-шумерски, это «камень, который поднимается». Вавилоняне и ассирийцы называл каменные мемориальные стелы «нару» - «объекты, испускающие молнии», на иврите «нер» - «столб, испускающий свет», в индо-европейских языках, у хурритов и хеттов, «ху-у-аши» - «огненная птица из камня». Что они все имели в виду? Может, это ракета? Или просто след от двигателей в атмосфере? Остается лишь гадать, но уж больно навязчивая ассоциация… Например, в Гезере, городе древнего Ханаана, найдена табличка с изображением конусообразной ракеты с «крылами», попасть в нее можно по лестнице… Здорово, да? А вот на Крите раскопали печать, на которой изображена летящая по небу корабль-ракета, из хвостовой части у нее вырывается пламя! Представляешь? И, спрашивается, как это все можно трактовать? По-моему, однозначно… Зачем на землю пришли боги? Ну, вероятно, за неким имеющимся здесь природным сырьем, что бы то ни было, золото или уран, неважно. Родная планета богов на грани катастрофы, времени - в обрез. Вначале они занимаются добычей полезных ископаемых сами, но их слишком мало. Пришельцы решают создать себе рабочих. Земные люди находятся в состоянии дикости: сидят в шкурах у костров, занимаются собирательством и охотой; работать не желают по определению. Ан-нуна-ки, дословно, «пятьдесят, что спустились с небес», берут это племя за основу, добавляют свои гены. Полученных рабочих обучают всему необходимому – разным ремеслам, в том числе металлургии, обеспечивают пищей: культурные злаки и плодовые деревья начали распространятся по планете именно из этого региона, так сказать, из Эдемского сада. Ан-нуна-ки присматривают за работой, а заодно то и дело скрещиваются с рабынями; отголоски этого проникают и в Библию, где есть упоминание о том, как «сыны божьи» женятся на «дочерях земных», - он повернулся и посветил фонариком сестре в лицо. - Какие, спрашиваются, могут быть «сыны» у «богов», когда давно монотеизм, а? То-то же! Ну, а так как родители генетически совместимы, у них нарождается потомство. Полукровки, естественно, получаются более сообразительными, чем собственно рабы, более инициативными, создают культуру. Наконец ан-нуна-ки улетают, их планета Нибиру все-таки взрывается. К нашему большому сожалению… На земле остаются их рабы, их потомки и воспоминания о будущем. В это время в Месопотамии наблюдается резкий культурный спад: архитектура плошает - даже кирпичи разучиваются толком делать - изображения становятся все более схематичными. Коллективные захоронения приходятся как раз на этот период. Правитель теперь считается равным богам – раньше подобная мысль никому не приходила в голову… Значит, самих богов уже нет! Люди брошены на произвол судьбы, они в шоке, они как дети, вдруг оставшиеся без взрослых… Вот вам и причина вспышки религиозной экзальтации! Коллективная добровольная смерть – это реальная возможность попасть в обитель богов, заодно с богом-правителем. – Подросток торжествующе посмотрел на сестру и прищелкнул в воздухе пальцами. - Вот так просто!
- По-моему, я давно окружена сумасшедшими, - Маруся недоверчиво покачала головой. – Я просто не верю… Да какая, к черту, разница, когда из-за этого убито столько народу! А ты, стоя по колено в прахе тысячелетних мертвецов, топчась по их золоту, как полной идиот, талдычишь о пришельцах и какой-то причине!
- Могу не рассказывать, если тебе неинтересно, - бросив быстрый взгляд себе под ноги, недовольно протянул подросток.
Маша промолчала; нахмурившись, она смотрела на скелет царицы, полускрытый золотыми украшениями.
- Я только не понимаю, зачем Кендроту понадобилось их всех убивать? И себя… когда у него в руках была такая сенсация? – тихо проговорила она наконец. – Это как-то бессмысленно.
- Причем здесь Кендрот? – по-прежнему недовольно буркнул подросток.
Маруся взглянула на него с удивлением.
- Как это, причем? Ты же сам говорил…
- Мало ли, что я говорил! Сказать можно , что угодно. Просто я его таким образом выманивал… Сделал вид, что клюнул на приманку, которую он заблаговременно оставил… Ну, вот представь… если бы ты была Кендротом и собиралась покончить жизнь самоубийством, но при том хотела бы представить это как убийство, как нападение на себя… Скажи, оставила бы ты рядом с катапультой шкатулку, набитую ровно такими же кинжалами, что и торчащий у тебя из спины? Да и вообще столько отличных улик?
- Нет, наверное…
- Логичней было бы кинжалы спрятать подальше, да и кресло не стоило бы дырявить – возьми в сарае доску и пристреливайся себе на здоровье! Правильно? И кроме всего… но лучше сказать, во-первых… И это при всем моем уважении к богатой фантазии нашего выдумщика, - он шутовски поклонился, - ну, невозможно попасть в сердце с такого расстояния, да с одного раза. Ну, не сядешь ты настолько точно, тем более спиной… Нереально. Скорее всего, ты просто ранишь себя… и что тогда делать дальше? Звать на помощь, добейте меня, пожалуйста, я промахнулся? Но если вас упорно подталкивают к некому, пусть даже странному, выводу, наверное, стоит поддаться… Что я и сделал! Иначе мне никак сюда было бы не попасть! В эту сокровищницу… А так он поверил, что ему больше ничто не угрожает, и ночью отправился сюда… Оставалось только за ним проследить. Вот и все.
Маруся смотрела на него расширившимися глазами; холод ужасного предчувствия уже полз по позвоночнику, мерзко щекотал сухими паучьими лапками.
- Кто он? – едва слышно прошептала она.
- Я, - раздалось из темноты, и сразу же в арке прорисовался силуэт.
Помертвев, Маша в ужасе закрыла лицо руками; она ничего не желает видеть… Совсем ничего! Но она узнала голос.
Это был не отвратительный Ойуюз… нет… и не коротышка Джеф… и нет, не Поль с пепельными безумными глазами.
Это был ее великолепный испанец. Ее дон Кихот.
- Я тебя явно недооценил, - сделав шаг к Арсению, удрученно вздохнул Маркус. – Ты умней, чем кажешься.
Подросток, казалось, нисколько не удивился его появлению.
- Я умело прикидываюсь, - мрачно отозвался он.
Теперь Маруся отняла руки от лица – от этого не спрячешься - и пристально взглянула в золотые насмешливые глаза; золота вокруг – явно с избытком.
- Быстро же ты сюда добралась, - одобрительно улыбнулся ей испанец. – Даже не пришлось ждать.
Господи, да он читает в ней, как в открытой книге! Она, дура, едва не швырнула телефон об стену, после того, как он  строго выговорил ей, запретил идти за братом… даже скамейку, иуда, вышел отодвинуть! Он точно знал, что уж после этого она непременно помчится в горы, даже если раньше не собиралась этого делать. Зачем-то она ему здесь понадобилась… Зачем?
Маша попыталась прочитать ответ у него в зрачках; не получилось, выражение глаз по-прежнему скрывалось за насмешкой. С ним всегда так.
- Теперь тебе придется и меня убить, - уныло проговорила она, чувствуя, что в глубине души, ей теперь на это уже наплевать. Тогда бы уж скорей.
В клубящемся мраке пещеры за его спиной поплыли фарфоровые лица нарядных кукол: первой показалась прелестная Лавиния, следом дама Фариба, девушка-парень Мишель, тихоня Анни Лу… и длинная, длинная вереница мужчин, хвост этой очереди терялся в темноте.
- Все-таки ты дура, Маша, - раздался невозмутимый голос брата. – Это последнее, что он собирается делать. Ты же - драгоценный алмаз его сердца!
Маруся снова уставилась испанцу в глаза, и она смотрела до тех пор, пока под ее буравящим взглядом насмешливая позолота не начала вдруг расползаться, подобно амальгаме на старом зеркале, и из-под нее вдруг проступила… нет, не может быть… теплая янтарная нежность.
Ошибки быть не могло, он смотрел на нее с нежностью. Но разве такое возможно? Ладно бы желание, похоть, страсть… это еще можно понять… но только не нежность. Разве способна ледяная безжалостность уживаться с теплой нежностью?
Правда, чем дольше он на нее смотрел, тем больше его взгляд уплывал в желание. Ладно, пусть так… Любовь до гроба в гробу.
Да что греха таить, в глубине души она и раньше это знала… что он желает ее. Конечно, чувствовала как он, даже сердито отворачиваясь, неудержимо стремится к ней, как все его поджарое, загорелое тело рядом с ней начинает вибрировать - будто попавшая в резонанс струна. Разве это скроешь? Она старательно убеждала себя, что ей кажется, что она все придумывает, и этого просто не может быть… потому что не может быть. Кого она пыталась обмануть? Себя? Кого он пытался обмануть? Ее? Что ж, у обоих, похоже, получилось.
- Должен предупредить, что я единственный оставшийся у нее близкий родственник, - вмешался в звенящее молчание подросток. - И если ты меня убьешь, она будет неутешна… по-настоящему. Может быть, даже сойдет с ума от горя.
- Я это учитываю, - усмехнулся Маркус; ему, наконец, удалось вернуть в глаза металлическую невозмутимость. – Я не собираюсь тебя убивать… хоть ты и испортил мне все, что только возможно.
- Должен же был кто-то отомстить за Лав, – мрачно процедил подросток.
У Маркуса раздраженно ушел вниз уголок рта.
- Ты всегда лезешь не в свое дело?
- Практически…
Испанец помолчал.
- На чем же ты меня подловил, а?
- Могу рассказать. Только давайте выйдем отсюда… Дышать нечем. Уютно посидим в соседней погребальной камере, чайку попьем.
- Что ж, спешить особенно некуда, - отступил назад в темноту испанец. – У меня с собой кофе.
Настоящее безумие. Они сидели втроем у стены склепа и в свете фонарей прихлебывали из кружек теплый сладкий кофе. В неестественно белесом свете вспыхивало золото - мертвенным блеском, черепа скалились в застывшей на века ухмылке; любой звук - поскрипывание стула, скрип ткани, сдавленный вздох – вызывал недоумение полнейшей своей неуместностью.
- Я принес тебе теплую одежду, - наконец, нарушил гробовую тишину испанец; сам он был одет по-походному: брюки заправлены в высокие шнурованные ботинки, поверх рубашки – жилетка с множеством карманов на липучках - едва ли не такая же, как на брате. – Ты забыла переодеться. А нам сегодня долго идти по горам. В другую страну, в Сирию.
Маруся подняла на него непонимающий взгляд – несчастный взгляд.
- Но если хочешь, я понесу тебя всю дорогу на руках, - он насмешливо улыбнулся.
- У тебя сердце, - мрачно напомнила ему Маруся.
- Не волнуйся, с сердцем у меня все в порядке. Наши дети будут красивыми, как мама… и здоровыми как папа. И очень, очень богатыми.
Поболтав кружкой, подросток одним глотком допил кофе и со стуком опустил кружку на стол.
- Есть предложение сразу засунуть ее в мешок и - на спину верблюду. Если ты думаешь, что она послушно пойдет за тобой, ты глубоко ошибаешься. «Но пасаран!» - наверное, слыхал это выражение? Ну не бить же ее… снова и снова. Может, уже хватит?
Маша по-прежнему смотрела с горестным непониманием – теперь уже на брата.
- Это он тебя украл, - хмуро пояснил подросток. – Можешь поблагодарить. За все приятные ощущения…
- Но зачем? – прошептала она.
У Маркуса перекосило рот, как от сильной боли; он потянулся к столу и тоже поставил кружку.
- Намерения были самые благие, - он коротко взглянул на девушку. - Хотел избавить тебя от неприятных впечатлений… От вида смерти. Тебя подержали бы недельки две, а потом отпустили.
Маша смотрела на него с недоверием.
- А ты не подумал, что со мной могло там что-то случиться? Что-то незапланированное… - она запнулась, - что-то похуже оплеухи?
Он , нахмурившись, взглянул исподлобья.
- Я предупредил, что если с твоей головы упадет хоть волос… Убью.
- Ну, да. И с честью выполнил обещание, - мрачно подытожил Арсений. - Зарезал обоих!
Испанец откинул назад светлую голову; вид у него стал надменный и одновременно брезгливый; конкистадор, наказавший провинившихся индейцев за неповиновение, острым клинком воздавший по заслугам зарвавшейся черни.
- Да, - согласился он. - И, надо признаться, сделал это с огромным удовольствием.
Маруся вдруг громко хмыкнула, и оба удивленно повернулись в ее сторону.
- Надо же, я была права, когда говорила, что с ними расправился сам заказчик… а вы мне не верили, - пробормотала она и горестно вздохнула. – Ну не смешно ли?
- По-моему, не очень, - хмуро отозвался брат.
Маркус пожал плечами, потом покосился на подростка.
- Кроме того, ты назначил им встречу, а я не мог допустить, чтобы эти тупые уроды начали еще и трепаться.
- Да, я по недомыслию оставил свой телефон валяться в шезлонге, когда ходил на Тель-Курду… Тогда - на пляже, у озера.
- Совершенно верно, - склонил светлую голову Маркус. – Естественно было предположить, что ты попытаешься с ними связаться, раз уж у них остался телефон твоей сестры. Я просмотрел отправленные сообщения, поэтому точно знал, где их найти.
- Как ты узнал, что это был он? – Маруся требовательно посмотрела в лицо брата. – И когда?
- Должен признаться, что здесь я лопухнулся, - недовольно поморщился брат. – Если вспомнить, как все происходило, - он повернулся к сестре. – Как раз накануне ты обнаруживаешь в хранилище подделки, сообщаешь об этом Маркусу и Лав, и вы втроем решаете молчать. Никто кроме него… ну и Лавинии, конечно, - он коротко вздохнул, - но теперь ее можно не считать… Раньше-то я думал, что это она… Конечно же, Лав мечтала убрать тебя подальше от своего жениха, что называется, с глаз долой… Она-то прекрасно видела, что с ним происходит! Я только не знал, какой ценой… Но повторяю, ее можно уже не считать. Короче, после ее смерти стало очевидно: кроме него никто не мог знать, что наутро ты окажешься в Старом городе, где тебя определенно поджидали! Понятно, что подобные вещи не происходят спонтанно, нужно все подготовить: и машину найти, и похитителей подписать. Но тогда я не заметил очевидного - я попросту не сообразил, зачем. Вялость ума, безусловно… – он помолчал. - Вот кто потом с ними расправился, я догадался сразу… Достаточно было перехватить всего один взгляд: слово «месть» полыхало в его глазах огромными огненными буквами!
Испанец только усмехнулся, он смотрел вниз, и нельзя было определить, что там вспыхивает сейчас неоном, какая надпись.
- Почему они все должны были умереть, я понял, когда увидел царскую усыпальницу… Это количество золота перевесило бы и большее число человеческих жизней. Критическая масса. Погибли те, кто знал о гробнице, так?
- Трудно спорить, - пожал плечами испанец.
- Сара не ошибалась, когда утверждала, что старик недолюбливает ее с Полем – в противном случае он посвятил бы их в тайну… Не знал Джеф, естественно, не знал Ойюуз. Но что-то сомнительно, чтобы он стал рассказывать о гробнице Анни Лу, а?
Маркус отрицательно покачал головой.
- Ее случайно зацепило. Честно сказать, я даже  пытался куда-нибудь отослать дуреху, в командировку, но она отказалась, видите ли, ей обязательно хотелось повеселиться вместе со всеми. Вот и повеселилась… По понятным причинам я не мог настаивать.
- Британцы?
- Мариш точно был посвящен, остальные – не знаю, не уверен. Дело в том, что Кендрот хотел заручиться поддержкой Британского музея. Он намеривался поведать миру об открытии в свой день рождения. Собственно, он и тянул потому, что знал: как только турки узнают об этой фантастической находке, работы немедленно прекратят, и близко уже никого  не подпустят. А так с шумихой, организованной в прессе и на телевидении, да при поддержке крупнейших музеев, он мог рассчитывать, что его отсюда не выдавят. По крайней мере, не полностью… Турки ведь очень стараются выглядеть цивилизованными.
- Айхан и Мездомир?
Маркус небрежно передернул плечами.
- Они уже сидели за столом. Не мог же я попросить их выйти.
- Зара?
- Самому жаль толстуху… уж больно вкусно готовила. Но никогда не знаешь, что известно слугам… Обычно гораздо больше, чем можно предположить.
- Надо думать, и Салаха ведь не змея укусила, так?
- Безусловно, нет. В этих горах не водится ничего смертельного.
- Да, я сразу же выяснил это, на официальном сайте Турции, где в числе прочего описана и фауна страны… в тот же вечер.
Испанец смотрел на него с досадой.
- Уж больно ты любопытный, это плохо для тебя кончится… рано или поздно, – он сделал паузу. – Конечно, Салаха никто не кусал. Имитировать укус очень просто. Набираешь в шприц немного змеиного яда – а у меня смертельных ядов целая коллекция! – затем под благовидным предлогом выманиваешь жертву куда-нибудь подальше. Улучив подходящий момент, быстро укалываешь… в ногу или в руку… и все, свободен, можешь уходить. Я не люблю смотреть, как мучаются.
- А его за что?
- Ну как за что… все за то же. Он собирался показать гробницу своему брату. Слава богу, я знаю язык врага, - он кривовато ухмыльнулся - в смысле, понимаю турецкий… и случайно подслушал, как они договариваются. А ведь Кендрот очень прилично заплатил Салаху за молчание, собственно, это ведь Салах обнаружил пещеру в горах. Мне пришлось реагировать немедленно. След от укола невозможно обнаружить – яд настолько сильный, что в считанные минуты съедает ткани - остается язва.
- Но родственник, наверное, тоже прекрасно знал, что здесь такие змеи не водятся?
Маркус пожал плечами.
- Может, знал… может, нет. Скорее, он что-то видел. Например, что ушли в лес мы вдвоем, а вернулся - я один. Нетрудно сделать вывод.
Арсений кивнул.
- После этого его только и оставалось, что сварить…
- Да бог с вами, никого я не собирался варить! – отмахнулся испанец. - Это получилось совершенно спонтанно. Я ведь даже не подозревал, что он за мной охотится… И у него была реальная возможность прикончить меня! Одним выстрелом. Но он промахнулся, - он хмыкнул, - поменьше бы курил дури, не дрожали бы руки, там бы мне и конец! Так что с моей стороны это была самозащита. На рассвете я поднялся на лавровую поляну - без какого-либо специального плана, просто на разведку – а он как раз взгромоздился со своей оловянной ложкой на скамейку и собирает в кружку масло. Он даже не слышал, как я подошел… Ну что оставалось? Подтолкнул его… Легонько. Он туда – бульк – дернулся пару раз и затих… В отличие от всех вас я даже не видел его свежеприготовленным, мне пришлось уехать в город – у меня ведь была назначена встреча на пять… Честно говоря, мне пришлось в тот день несладко: Фигаро – тут, Фигаро – там. Повсюду! А поднялся-то до рассвета и полночи провел на капельнице… крови много потерял.
Договорив последнюю фразу, Маркус задумался – странно: он так старался уберечь девушку от потрясений… но не получалось. Ведь и на Салаха наткнулась именно она – не кто-нибудь. Хотя труп вообще могли не найти – в стороне от тропы, где никто не ходит, по крайней мере, не сразу. Она набрела на мертвеца буквально через полчаса после его смерти, они едва не столкнулись с ней в лесу. Тогда он еще не был уверен, что пойдет до конца, тогда страшная сказка существовала лишь в его воображении. Убить оказалось легко. Это был первый шаг, но можно было еще остановиться.
Мысли его метнулись в тот день, когда все началось… Совершенно неожиданно. Это просто выплыло из голубого неба.
День был самый обычный, каких уже здесь пролетело сотни… если не считать того, что Фариба должна была привезти в Гарнизон невесту Дюпрэ. Заметив девушку в парке, вышел посмотреть – от скуки и обыкновенного любопытства: как-никак они с Анри водят дружбу не первый год. Он не собирался с ней разговаривать, не собирался подходить, поэтому остановился в зарослях кустарника. Невеста сидела на скамейке и с интересом осматривала парк и дом; ей явно нравилось все вокруг, судя по то и дело возникающей улыбке. Вволю навертевшись по сторонам, она остановила глаза на буйно цветущем розарии и задумалась - он отчетливо видел, как взгляд ее водоворотом втянуло куда-то внутрь – и с того момента явно уже не видела ни роз, ни парка, ни дома: где-то она уже витала в другом месте. Интересно, где? Он внимательно оглядел ее, оценивая. Что ж, нечего и говорить, красивая, что совершенно неудивительно, зная самого Дюпрэ. Внятные черты удлиненного лица, взгляд – светлый, жемчужно-серый, заманчивая полуулыбка - вдруг возникающая и тут же исчезающая, как аккомпанемент проплывающим мыслям, за их течением можно следить. Фигура? То, что на виду - да, идет в зачет. Но видно недостаточно, потому что одета она в чудовищный синий балахон, из тех, что продают туристам в самых дешевых лавках; очевидно, она купила его сегодня по дороге сюда. Впрочем, ее внешность с лихвой окупала явный недостаток вкуса.
Наконец девушка поднялась; расправив складки, с видимым удовлетворением оглядела свой балахон и направилась к зиккурату. Он почему-то остался стоять. Когда спустя какое-то время она снова появилась, все в той же синей тряпке, он с удивлением заметил, что ее лицо теперь как в боевой раскраске – синие полосы тянулись по лбу и щекам; огромные серые глаза на нежно-голубом фоне вдруг показались провалами в другое измерение. Голубая девушка уселась на край бассейна, спустила в воду ноги и, откинувшись на руки, в русалочьей позе замерла в лучах вечернего солнца.
Сирены – те заманивают чарующим пением, чтобы потом залюбить до смерти. А что делают русалки? Наверняка, что-нибудь в подобном же роде… Нежно обвив голубыми руками, оплетя длинными шелковыми волосами, утягивают неосторожных на дно.
Подол ее намокшего платья медленно колыхался в воде, вода вокруг на глазах синела, становилась опасной, бездонной… но ей это было нипочем: глубина для нее, как небо для птицы. По голубому лицу вновь поплыла мечтательная улыбка, вдруг разлилась нега, рот приоткрылся, влажно блеснули зубы, и томление размягчило губы. Он как-то сразу догадался, о чем она думает. Вернее, о ком. И совершенно неожиданно почувствовал неприятный спазм в сердце, даже не сразу осознав, что это ревность.
Он тут же к ней подошел, захотелось немедленно стереть томительную негу с ее лица. Знакомство как-то не заладилось - девушка смутилась, обиделась, рассердилась на него, даже прыгнула в воду. Там она в каком-то неистовстве сорвала с себя платье и вышла из потемневшей воды уже вся голубая… невероятная. Русалка в гневе смотрела на него, ее взгляд прямо-таки затягивал в туманный, вспыхивающий жемчугом, водоворот, в который так и манило погрузиться, водоворот, из которого, он чувствовал, ему было не выплыть…
Она убежала в душ отмывать краску, а он сел на скамью – он был в каком-то странном состоянии. В пограничном состоянии, напомнил он себе как медик; в детстве он этого не знал, поэтому не всегда способен был отличить реальность от вымысла, часто он не мог сказать: происходило ли на самом деле то, что он помнит, или это ему, возможно, просто приснилось. Сама собой начала сказываться страшная русалочья сказка. - Все, кто знает о невероятном сокровище высоко в горах, исчезли… Они умерли. Остался только он…  сказочное богатство… и голубая девушка, русалка. Они сошлись с ней, и с тех пор неистово любили друг друга ночи напролет, отсыпаясь днем в нежных объятиях, тесно переплетясь руками и ногами, все остальное перестало для них существовать…
Он вдруг увидел себя и ее – как бы со стороны - пылко соединяющихся… потом ее под собой… лицо, искаженное томительной болью, разметавшиеся по простыне волосы, напряженно изогнутую шею, худое, почти детское плечо и неожиданно наполненную грудь… Она горела под ним, в жаркой испарине… он вжался губами во впадину ключицы и ощутил языком солоноватую влагу… Это было настолько реально , что он возбудился. Он резко выдохнул. Непристойная сказка… Дети до шестнадцати на русалочьи сказки не допускаются.
Он снова с силой выдохнул, чтобы поглубже вдохнуть: заманчиво… А нужно-то для этого всего ничего: чтобы разом пропала дюжина людей… и везунчик Дюпрэ, у которого, в отличие от него, нет зияющей дыры в кармане, а впереди ясное на десятилетия будущее. А что у него самого… кроме дыры в кармане? Полное отсутствие будущего; упрямый старик не желает лечится, скоро помрет, он потеряет и эту работу. Жениться на Лавинии? Не выход: денег у Кендрота давно нет, имение заложено, и он проживает последнее; доктору многое доверяют, даже то, о чем не подозревают самые близкие. Да и надоела она ему…
Потом он перестал об этом думать - русалка уже стояла рядом. С длинными мокрыми волосами - как им и положено - поблескивая на солнце капельками воды, уже не голубая, но бело-розовая, как зефир - русалки не бывают загорелыми; плечи и колени натерты мочалкой до красноты. Он смотрел на золотое колечко, соединявшее на боку половинки бикини - оно врезалось в нежную молочную кожу бедра - и очень плохо понимал, что она ему говорит. В горле вдруг пересохло, почему-то онемели губы, горячая волна вздыбилась внизу живота, и сердце заколотилось так, что он даже придержал его рукой - просто, чтоб удержать на месте. Она заметила этот жест: она уже уходила, но вернулась, когда увидела, что он бросил в рот таблетку - он всегда носит их с собой - для старика, сам-то он, слава богу, здоров, как бык. Он сделал это, потому что вдруг понял, как будет себя с ней вести: он заставит ее считать удары своего сердца, он понемногу приучит русалку к себе и исподволь вытеснит соперника, да так, что она и не заметит. Никто из окружающих не должен заметить – это единственный способ отвести от себя подозрения… Если, конечно, он решится узнать, что случится в конце этой русалочьей сказки, с такой ясностью раскрутившейся в его сознании.
Так что вначале это была просто страшная сказка. И даже после Салаха он совсем не был уверен, что пойдет до конца. Он принял окончательное решение только в тот день, когда обнаружилось, что кто-то из своих подделывает древности - там же наверху, в хранилище, сидя рядом с ней в томительной близости. Даже и тогда решиться оказалось совсем не просто, но другого пути попросту не существовало: буря разразится неминуемо - подобного долго не утаишь; это уголовное дело, естественно, вмешаются власти. Сердце Кендрота такого скандала не выдержит – тут даже к гадалке не ходить; значит, конец Французского Гарнизона все равно уже не за горами. Да, надо признать, долгое время здесь было хорошо и интересно, но все на свете когда-то кончается. Что ж, он лишь немного ускорит процесс… Ирония судьбы… Сара, сама не подозревая, все-таки разделалась с соперницей…: получается, это она подвела его к последней черте…
Когда он принял страшное решение, сразу как-то подумалось, что хорошо бы свою нежную русалку оградить от кошмара. То, что это будет самый настоящий кошмар, он прекрасно осознавал.
Незаметно для нее, он принял адреналин - тот вызывает усиленное сердцебиение - и отлично сработало: она разволновалась и взяла его за руку. Он нахмурился, отвернулся. Подобная реакция, безусловно, задевает… но интересно лишь то, что тебе не дается; он не сомневался в собственных силах, прекрасно осознавая, как действует на слабый пол его суровая мужская красота, пусть на этот раз на обольщение и уйдет больше времени. Лучше убрать ее с места событий - ненадолго… а потом они встретятся на похоронах, он будет измучен, одинок, красив, несчастен… У нее зайдется сердце от жалости, она сама к нему подойдет; он позволит ей себя утешить.
Да, но все пошло не так как он планировал: она сбежала от тех недоумков, которых он нанял для выполнения элементарной задачи, и события начали развиваться неуправляемо. Русалочий омут любви, в который он погрузился столь безоглядно, с каждым новым днем затягивал все глубже; он настолько страдал от невозможности быть с ней рядом, что она быстро превратилась в навязчивую идею. Чем бы он теперь ни занимался, русалка уже не покидала его головы, она вольготно расположилась внутри его черепной коробки – светящейся объемной голограммой, прямо в мозгу, ближе к затылку, где вела себя совершенно как хотела: кружилась, вертелась, принимала всякие соблазнительные позы, не давая забыть о себе ни на минуту, и неясно мерцала там даже ночью. Днем было даже хуже, днем она появлялась в полной своей телесности: она приходила к нему на осмотр – и теперь он уже вынужден был находиться рядом. Замирая от желания, он касался немеющими пальцами ее щеки и шеи, и ему приходилось задерживать дыхание - дышать через раз, чтобы она не догадалась, как нестерпимо сильно ему хочется прижаться жадными губами к этому нежному подрагивающему рту, заключить всю ее в жаркие объятия и пить ее… пить… пить… до тех пор, пока страшная, мучающая жажда не оставит его. Она уходила, а он оставался за столом и, уткнувшись пылающим лбом в ладони, долго не мог отдышаться, слушая, как сердце бешено рвется наружу из грудной клетки… За ней. Нет… это была просто какая-то изощренная китайская пытка… Влюбленность сродни наркомании - те же вещества воздействуют на мозг, точно так же возникает физиологическая зависимость, с одной лишь разницей: организм влюбленного сам эти вещества и продуцирует: вот почему двоим совершенно необходимо быть рядом. Всегда. Кроме того, уже измерено, несчастный любовник испытывает такую же боль, что и получающий сильные удары по пяткам. Непрерывно. Абстинентная ломка и палочные удары по пяткам с утра до вечера… с вечера и до утра… Что с этим можно поделать? Можно понимать умом, что это лишь животные инстинкты… выброс в систему гормонов, подвигающих к размножению, и этот выброс принято называть «любовью»… И «любовь» обязательно проходит, когда прекращается выброс…  Это можно понимать умом… Только он не может сейчас в это поверить, вот в чем дело… в то, что это когда-нибудь пройдет. Иначе, зачем все настолько мощно, настолько неодолимо? Почему именно к ней одной? И вопрос, причем здесь какое-то размножение? Он хочет Соединения, хочет стать с ней - Целым. Уж размножиться-то за свою жизнь он мог столько раз, что и не упомнит… причем здесь размножение? А вот получится ли с ней… Кто может объяснить, зачем все это?
Конечно, он тщательно скрывал… но все равно не мог понять, как она этого не чувствует… Лав - та заметила сразу, нужно было быть слепой, чтобы не увидеть, как он болен. А она - нет… не заметила… Но она должна захотеть стать с ним Одним! Целым… Иначе он погибнет. Это ему уже стало ясно.
Иногда он чувствовал себя обреченным. Если б только он мог уползти в какую-нибудь нору и там отсидеться… Нет, нужно было оставаться у всех на виду и изображать обычную жизнь… А он уже был не с ними, он был - против них, он был волк в овчарне, волк в овечьей шкуре. Оборотень. Скоро он уже ненавидел Лав за собственную ложь, за то, что нужно прикидываться другим, не тем, кем стал. Он хотел, чтобы ее больше не было.
Она тоже изменилась: превратилась в настоящий пластырь - просто липла к нему, не давая свободно вздохнуть, и даже начала за ним следить. Когда тем утром он вернулся с лавровой поляны, Лав уже ждала, она придирчиво осмотрела его, потянула носом воздух и пробормотала, что пахнет костром, а вечером, когда уже было известно о происшествии на горе, откровенно усмехнулась ему в лицо. Впрочем, она начала странно на него поглядывать уже после смерти Салаха. И полицейскому она соврала - невинно хлопая зелеными глазами - хоть ее никто об этом и не просил: она предоставила Маркусу алиби на те самые «пять часов», когда произошло убийство на стоянке в Старом городе. Зато потом, оставшись с ним наедине, улыбнулась так, что стало ясно: он - в лапах шантажистки. Что ж, после этого развеялись последние сомнения.
На этом фоне он продолжал переживать свой странный роман. Лучший день был, безусловно, когда его подстрелили. Как же нежная русалка убивалась над ним, как кричала, как отчаянно прижималась к его груди! Сердце мучительно замирало от счастья… Больно не было. Потом русалка вела его; обняв за шею, он опирался на ее хрупкие плечи, и когда его якобы бросало из стороны в сторону, совершенно случайно касался то бедер, то голых рук, то голых ног… Он готов был истечь кровью, только бы это никогда не кончалось! В жарком пылу рассказывал, что он с ней сделает, и как, и сколько раз… бесконечное количество раз… как им будет нестерпимо хорошо… до исступления хорошо… до полного изнеможения! - потом, когда все кончится, и они останутся вдвоем… Она слушала серьезно, без тени смущения, потому что не понимала испанского; иногда она озабоченно заглядывала ему в лицо, проверяя его состояние - он чувствовал себя просто чудесно! - и тогда вдруг становилось не по себе под этим строгим жемчужно-серым взглядом, и он просил у нее прощения. Она ободряюще кивала, а он не мог удержаться, чтобы не начать сначала. Потом все кончилось, они пришли… он тяжело осел на ступеньки, и понял, еще чуть-чуть, и потеряет сознание.
Он больше не мог выносить вида Лав, он ее уже ненавидел. Совершенно непонятно, что раньше в ней могло привлекать, ведь она так похожа на лупоглазую, блеклую рыбу… За день до торжества он сделал ей предложение. Рыба была счастлива, рыба плескалась, хлопала плавниками и думала, что победила… Рыба не поняла, что то была обычная анестезия… перед радикальной операцией. Кроме того, он собирался использовать некоторые реакции заинтересованных людей. Поль и Сара определенно прореагируют на эту новость болезненно, а ему совершенно необходимо вывести из-под огня несколько человек: нужны подозреваемые; в конце концов, если в живых останутся лишь он да его сероглазая нимфа, полиции и вовсе нечем будет заняться. Те послушно реагировали, он подливал масла в огонь. Зная, что Сара органически не способна видеть, как он касается Лав, нежно обласкал свою невесту прямо у той на глазах. Сара не подкачала и демонстративно начала напиваться; оставалось лишь подсыпать щепотку снотворного ей в джин. Главной задачей оставалось убрать с места действия русалку, причем, чем раньше, тем лучше - когда вокруг разлито столько яда, может произойти нечто совсем не запланированное. Вызов в полицию легко организовать, но нужно, чтобы они опоздали, не вернулись назад раньше времени. Он придумал: установил в топливном фильтре ленд-ровера пиропатрон и к нему дистанционный взрыватель с режущим устройствой: после микро-взрыва лезвие начисто срезает бензопровод - чего только ни найдешь на восточном базаре в наше время! Лав по его просьбе - а она стала как шелковая, - послушно звонила Маше в полицейский участок и узнавала положение вещей. Наконец его невеста с неуверенной улыбкой - она, естественно, не понимала, что происходит - сообщила, что брат с сестрой только что выехали. Жить всем оставалось лишь до звонка Арсения, который последует вскоре после того, как он, Маркус, щелкнет крошечным серебристым тумблером. К этому времени у него все было готово: яд давно в чаше, Кендрота он уже успокоил - навеки; тот и не узнал ни о чем, витая в стране грез. Для него это была лучшая смерть: когда разрывается сердце - это очень больно. И вот Зара позвала его к телефону. Время. Он сообщил всем собравшимся, что должен уехать – брат с сестрой попали в аварию - неизвестно когда вернется, и хочет выпить с ними за старика. Он не смотрел им в глаза, когда они поднимали бокалы. Он знал, как все будет: они упадут там, где стояли, лишь за ним закроется дверь: смерть наступит совершенно внезапно, безо всякого предупреждения - мозг попросту выключится. Бз?з?з… черный экран.
Все выпили, он поставил свой нетронутый бокал на стол и вышел; в тот последний момент они еще были живы и веселы. Он сразу о них позабыл, он мчался на джипе по пыльной дороге и думал только о том, что вдобавок ко всему сломал своей нежной нимфе еще и нос. Оказалось - нет; он испытал огромное облегчение: русалка столько всего натерпелась из-за него. А впереди предстоит новое потрясение, да такое, что он всерьез опасается за ее психику, уж больно глубоко она реагирует. Но он уже придумал, как ее отвлечь: при виде мертвой невесты у него начнется сердечный приступ, и в страхе за него она обо всем позабудет.
Он не ожидал, что при виде трупа невесты, ему действительно станет плохо.
Дверь в столовую уже распахнута, он напряженно смотрит туда, внутрь комнаты. Они неподвижны… лежат и сидят. Мертвые. Бесповоротно мертвые. Это значит, у него все получилось. И это окончательно. Не жуткая сказка… реальность. У него даже навернулись слезы от страшного осознания. Да, это дело его рук. Он бросился к несчастной Лавинии, поднял безжизненную руку, уже ледяную… Опустил на пол. Ладно, турки… в конце концов, это лишь продолжение вековой кровавой войны христиан с мусульманским миром – войны, совершенно еще не оконченной; его благородные предки, многие из которых сложили в ней головы, если б могли, одобрительно похлопали бы его по плечу. Но тут совсем другое… Здесь лежат его друзья и невеста.
Он боялся поднять глаза на ту, другую… живую. А если он сейчас обнаружит, что успел возненавидеть ее? Ведь это она толкнула его на безумие… что тогда?
Он медленно повернулся. Побелевшее от ужаса лицо, остановившийся потерянный взгляд, дрожащие губы… Толчком сжалось сердце: нет, все в порядке, все по-прежнему… конечно же, она ни в чем не виновата, это все он сам. И нечего сокрушаться - поздно, уже сделано. Сделать это было необходимо, это тот фундамент, на котором он выстроит для них двоих чудесное будущее. Как он и ожидал, русалка реагировала тяжело: она не плакала, не рыдала, но начала задыхаться. Впрочем, истерика тут же прекратилась, как только она заметила, что с ним плохо. Она немедленно переключилась на него, послушно ушла вслед за ним из страшной комнаты.
Его ладонь по-прежнему еще хранила восковой холод руки мертвой невесты, когда русалка принялась его искушать. Он заводился, даже просто глядя на нее, а тут она была в такой близости, что его костер полыхнул, будто в него плеснули бензином. Он лежал на кушетке, а она в одной тончайшей тунике, под которой – он следил за ней из-под прикрытых век – совсем ничего не было, никакого белья, она испуганно теребила его, трогала дрожащими пальцами его лицо, расстегивала ему рубашку, гладила, щекотала душистыми  волосами, слушала, как стучит его галопирующее сердце, дула в рот, и то и дело задевала тугой, налитой сладостью грудью, от чего вниз простреливало электрическим разрядом. Ему пришлось приложить невероятные - просто титанические! - усилия, чтобы сдержаться и не схватить ее в жадные объятия, потом рывком подмять под себя и… - Нельзя, нельзя… этого она точно не поймет! - Он вгрызался в подушку - от мучительной близости и невозможности сделать то, что было бы так естественно! Она сделала свой вывод: она решила, что ему совсем плохо – ему и, впрямь, было невмоготу! – и, чтобы спасти от неминуемой смерти, сделать укол адреналина прямо в сердце – сумасшедшая! Он и без того уже накачан им под завязку! Но когда она залезла на него верхом и, закусив губу, слегка ерзая по его каменному от напряжения животу, начала примериваться, как бы ей попасть иглой между ребер, он подумал - какого черта! - пусть убивает! Он так и так сейчас умрет! Под волшебной этой тяжестью его огонь настолько разгорелся, что стал нестерпимым; выгибаясь, он прижался к ней и хрипло застонал от сладкой боли… И вот уже лава багрово дыбится из темной глубины… Пышущая жаром, раскаленная, она все прибывает… Еще чуть-чуть… это же совершенно невозможно! еще… еще… Взрыв! Он вылетел ввысь огненной стрелой!
Сильный удар в сердце вернул его назад; она как раз вынимала иглу. Но он уже успел украсть блаженство…
Он выжил - слава богу, мотор у него сильный, справился. На другой день, правда, от слабости едва волочил ноги, но так было даже лучше, ничего не пришлось изображать.
С тех пор он ее ни разу не коснулся - решив держаться от искушения подальше, чтобы не выдать себя: теперь все только и следят друг за другом. Неподвижно лежа посреди застеленной двуспальной кровати, он неистово любил ее в воображении – без устали, и больше ни о чем не думал. Он выполнил все, что требовалось, не оставил никаких следов: даже ленд-ровер был приведен им в полный порядок уже на следующее утро - он заменил фильтр и отмыл копоть под капотом - оставалось лишь ждать.
Не сразу, но они все-таки повелись на расставленные им приманки, правда, не полиция, а младший брат нимфы, Арсений. Турки все-таки удивительно тупые: как можно было не заметить катапульту с кинжалами - ведь на самом виду! Но неважно, главное, в результате удалось-таки перевести стрелки на старика, а значит, их скоро отпустят - на все четыре стороны. Он не будет спешить, не будет на нее давить… К тому же, и еще есть дело: с невестой он разделался, пора всерьез приниматься за жениха. Следующей ночью он впервые за долгое время наведался в гробницу – проверить: там все оставалось по-прежнему. Он вернулся успокоенный, все идет по плану…
Как жестоко он заблуждался! Как тщательно все было им выстроено… и отвратительный маленький проныра все это разрушил, причем, безнадежно. Золото, вот оно, здесь, никуда не делось… но ему нужна еще и нежная нимфа. А нимфа не способна полюбить предателя - по определению. Ей требуется романтический герой, а не серийный убийца. Ей нужен идеалист, Лоуренс Аравийский… А ведь большего идеалиста, чем он, Маркус де Сильва, не найти: он все поставил на одну карту, сыграл ва-банк – все ради нее. Но нет, она этого не поймет.
Он поднял больной взгляд на девушку; все это время та просидела совершенно неподвижно, скорбно уставившись в одну точку.
- И как же мне теперь быть? – спросил он, неизвестно к кому обращаясь.
Ему не ответили, лишь хмуро покосились в его сторону.
- В любом случае, давай, одевайся, - вздохнул он и поднял с полу рюкзак. – Пора уходить.
Маша не пошевелилась.
- А потом, когда я тебе надоем, ты меня тоже убьешь?
- Не говори глупостей, - нахмурился он. – Одевайся.
- Ничего себе «глупости»… А если я откажусь идти, потащишь силой?
- Если придется, - кивнул испанец уже с обычной своей невозмутимостью.
Арсений поднялся со стула и с усмешкой посмотрел на него.
- А еще придется привязать ее к батарее. Собственно, я и сам собирался так сделать, - он удрученно покачал головой, - и полный идиот, что не сделал! Там есть хоть одна батарея?
- Не знаю. Дом в горах, при таком климате… сомневаюсь.
- Это хуже.
- Ну, я не думаю, что до этого дойдет, - успокоил Маркус.
- Дойдет, - мрачно кивнула Маруся. – И еще как!
Испанец внимательно на нее посмотрел.
- В самом деле, наверное, я не смогу привязать тебя, - наконец, усмехнулся он. – А придется тебя покинуть - ненадолго, чтобы сюда за ним вернуться. И я спрашиваю себя, неужели ты нас не дождешься?
В ее глазах мелькнула паника.
- Как это «вернуться»? – дрогнувшим голосом спросила Маша. - Разве он не пойдет с нами?
Маркус покачал головой.
- Нет, родная… С вами двоими мне не справиться.
- А если в пути с нами что-нибудь случится, - она задохнулась от волнения, - он что, так и останется здесь умирать? Страшной, медленной… мучительной смертью?
- Я очень постараюсь, чтобы не случилось.
- Ничего, ничего, - буркнул Арсений. - Я посижу, подожду. Не маленький. Кофе еще есть?
- Вот и чудесно, - кивнул испанец. – Кофе остался, полтермоса. Только придется посидеть в соседнем помещении, составить компанию царице. Хоть я и завалил лаз камнями, но завал можно точно также и разобрать… Времени-то у тебя будет предостаточно.
Арсений посмотрел на него с недоверием.
- Как это «завалил»? Вход?
- На всякий случай. Тут есть еще один, потайной.
- А если я откажусь идти к царице?
- Послушай-ка, - испанец окинул его кислым взглядом, - все, что происходит с нами сейчас, происходит только по твоей вине. Не почему-либо еще. И если ты заметил, я проявляю дьявольское терпение… Но совсем не потому, что ты мне хоть сколько-нибудь симпатичен… наверное, это понятно. Я вооружен, - хмыкнув, он запустил руку в карман, и продемонстрировал средних размеров серебристый пистолет. – И еще один, такой же, у меня сзади - он выразительно хлопнул себя по пояснице. -  Так что, давай-ка, парень, пошевеливайся, не искушай судьбу!
У Арсения что-то дрогнуло в глазах, – кажется, он впервые испугался – и с неуверенной улыбкой он попятился в арку. Испанец отнес туда стул, пустую кружку и термос. Протянул в темноту фонарь; погребальная камера вновь осветилась изнутри неестественным голубоватым светом. Затем он отошел в угол и, поднатужившись, с явным трудом принялся накатывать на арку огромный жернов.
Маша очнулась, - ну, уж нет, тогда она останется здесь с братом! – и бросилась в сужающийся на глазах проем.
Но не успела. В последний момент испанец рванулся с места и, схватив ее за волосы, буквально выдернул из-под неудержимо накатывающейся каменной громады. Он грубо встряхнул ее и развернул к себе лицом.
- Все-таки ты ненормальная! – задохнувшись, выпалил он.
- Кто бы говорил, - пробормотала она.
– Ты разве не понимаешь? Даже костей не осталось бы, одно мокрое место!
- И очень хорошо!
Испанец посмотрел ей прямо в глаза - она не отводила взгляда – его зрачки вдруг толчком сузились, снова расширились, в них что-то дрогнуло и поплыло. Он судорожно прижал ее к себе.
- Я тебя не отдам, - сорвавшимся голосом проговорил он. – И не надейся…
Он по-прежнему держал ее за волосы; сейчас он намотал их на руку и медленно оттянул вниз, голова у нее запрокинулась. Он все смотрел ей в лицо – его взгляд уже плавился – и когда он наклонился к ее губам, она не стала вырываться: в ближнем бою у нее перед ним преимущество. Он жадно целовал ее, алчно ощупывая ее всю горячими нетерпеливыми руками. Она подалась ему навстречу, и сердце у него в груди заколотилось - да так, что она привычно за него испугалась, но потом вспомнила… Громоподобные его удары отдавались под сводами пещеры, наверное, так казалось… Вздохнув, она тоже обняла его, медленно провела пальцами вдоль позвоночника – прямо поверх рубашки - в ответ его немедленно пробило дрожью.
Как странно, он убил столько людей, хладнокровно… несметное количество народу… а она одним движением руки может заставить его содрогнуться и вообще довести до исступления. До чего же слаб человек… И ведь, бедный, сколько терпел! И вот, надо же, совсем чуточку-то не дотерпел. Ему бы, в самом деле, сунуть ее в мешок - и бегом отсюда, по горам. И кто знает, что бы там потом было…
Она обласкала его спину и притянула узкие бедра к себе, - до чего же он хорош на ощупь… - вильнула к нему низом живота, тесно прижалась; он задохнулся и начал судорожно рвать с нее платье.
– Только не здесь, - прошептала она, и руки его на мгновение замерли. – Не в гробнице.
– Я не могу, - хрипло простонал он, жарко прижимаясь к ней всем телом. - Я больше не могу…
Он снова вцепился в ее губы больным поцелуем; он так сильно ее хотел… Внизу живота у нее опасно екнуло, начало растекаться желание: дальше вниз, и вверх, к набухшей груди. Еще немного, и затопит всю целиком! С головой… Нельзя, нельзя… она теряет преимущество!
Удары грохотали под гулкими сводами… или это было в ушах?
Она уже не чувствовала под собой ног, она дрожала, она прижималась грудью, терлась бедрами и тянулась к нему жадными губами.
- Что ты со мной делаешь? - задыхаясь, прошептал он. – Я не выдержу… Я сейчас умру…
Она торопливо рванула пуговицу на джинсах…  сразилась с молнией… и почувствовала его. Ладони, конечно же, не хватило. Пересохшими губами она коснулась его уха и шепнула ему жаркое признание, услышала, как тот от неожиданности даже перестал дышать, потом сжал ее так, что у нее хрустнули кости. Хорошо бы, он сломал ей руки… Боже, как хотелось перестать быть… совсем перестать существовать… и раствориться в нем… Полностью. Ничего не знать… ничего… Она отыскала его горячий рот и, оплывая от желания, поцеловала - долгим, очень долгим поцелуем, бесконечно сладко. Она вся вложилась в этот поцелуй, целиком, без остатка. Хорошо бы это никогда не кончалось… пусть бы так и было… всегда… Но он уже был близок к вершине, ее левая рука подводила его к концу. Она почувствовала этот момент, она ждала его, - когда он начал извергаться. Он застонал, оторвался от ее губ и, запрокинув голову, хрипло закричал. Так кричат смертельно раненые звери.
Он даже не услышал выстрела. Он рухнул прежде, чем кончил ее любить. Он продолжал любить ее даже и после смерти… мгновение, растянувшееся в вечность.
Она стояла над ним с пистолетом в правой руке, который украла у него… Пока он ее любил. Снаружи она вся была облита его горячей кровью, внутри - уже заледеневшая. Она была как труп. Мертвей, чем он.
Удары больше не раздавались под сводами пещеры, и это не потому что она на полном скаку остановила ему сердце, просто тот, другой, уже пробился сквозь завал. Бедуин… Лоуренс Аравийский. Ее собственный Лоуренс Аравийский, с карими глазами, высокого роста, с правильной ориентацией… если это теперь имеет хоть какое-то значение… У нее не было выбора: она знала как все будет… Да, очень недолго она владела ситуацией, она постаралась обеспечить себе перевес… едва ли не потеряв его к концу… Но в следующий момент он придет в себя, вернет металлический блеск в ржавые глаза и снова возьмет власть в свои руки. И когда ворвется бедуин, вооруженный каким-нибудь жалким кривым кинжалом, безжалостный идальго, не дрогнув, встретит его градом стальных, отнюдь не бутафорских пуль. Невероятным усилием воли она собрала в расползающийся комок последние силы… Нет, не могла она допустить, чтобы Лоуренс Аравийский распростерся бездыханным у ее ног… ну, никак не могла! И маленького ее брата нельзя было замуровывать в черную душную гробницу… нельзя! Мало ли кому чего хочется! Ну и что ж, если ей уже мечталось прожить с золотоглазым испанцем всю свою жизнь… и умереть в один день… Вот она стоит над ним, насквозь пропитанная его кровью, с дымящимся пистолетом в руках, содрогаясь от ненависти к себе… Он просто не оставил ей выбора.
Она легла на холодную скалу рядом с ним и заглянула в остановившиеся глаза… в огненные шайтаньи глаза. Нужно запомнить, какие они: рыжие… или золотые… или янтарные… или как крыло крапивницы… Было почти не видно, слезы застилали… Дрожащими губами потянулась к его губам… теплые… равнодушно неподвижные. А ведь только что… только что они пылко трепетали от переполняющей его любви… к ней. Нет… этого не может быть… это страшный сон! Нужно проснуться… Она со всей силы ударилась виском о скалу. Не проснулась. С виска закапала кровь, она смешалась с его кровью и загустела в пыли. Лучше бы ей тут остаться… умереть и остаться вместе с ним - ведь она стала совсем как он. И следующие тысячелетия их кости будут лежать рядом… и все будет хорошо. Или нет, не будет… ведь они не заслуживают даже этого; крысы съедят их плоть, растащат кости по норам, кости их покроются пометом… Вот что будет. Она стала совсем как он.
Бедуин уже бежал к ней, не разбирая дороги, прямо по костям; они хрустко ломались под его тяжелыми ботинками. Катились черепа, вспыхивало золото, взметался облачками тысячелетний прах. Никакого уважения к смерти.
- Ты жива? – выкрикнул он уже с середины усыпальницы.
Маша снова опустила голову на холодный камень, сколько можно ее об этом спрашивать…
Добежав, бедуин поднял ее, осторожно поставил на ноги и с тревогой всмотрелся в лицо.
- Что он с тобой сделал? – напряженно спросил он, обыскав глазами мертвого идальго; он сразу все заметил.
Она ответила не сразу, безуспешно пытаясь протолкнуть застрявший комок в горле.
- Он-то? Совершенно ничего, - наконец хрипло проговорила она. - Это я с ним сделала, - у нее снова сорвался голос. - Заманила и предательски убила… Вот, что я с ним сделала.
Бедуин не поверил, стал ощупывать ее – начал почему-то с головы, потом плечи, и - сверху вниз - руки. Он замер, поскользнувшись в ее левой ладони.
А он как думал? Бросил ее одну на произвол судьбы.
- Вот оно что, - угрюмо пробормотал он.
Вздохнув, он размотал бедуинский платок, стянул его с головы и сразу превратился в Анри, ее жениха… о котором она почти уже забыла и думать. Господи, как он ей нравился, как она его любила… когда-то. С глаз долой, из сердца - вон.
- Не нужно меня ненавидеть, ладно? – поморщился он. – У тебя шок, это пройдет.
У нее шок чуть не каждый день, она почти привыкла.
- Слишком поздно, - пробормотала она; наверняка это реплика из какой-нибудь дешевой мелодрамы, а это трагедия, но она смогла сказать только это. – Слишком поздно.
Лучше бы ему не бегать по горам в шелковом бурнусе, пугая ее до полусмерти, не обмениваться с Арсением тайными донесениями с помощью дупла или чем они там пользуются… спутниковыми телефонами, а придти и забрать ее отсюда… пока не стало уже слишком поздно, пока она не стала убийцей… Вот, что она имела в виду.
- Я здесь уже давно, - уныло пожал плечами ее бывший принц и отвернулся.
Теперь-то она это поняла… слава богу… Слава богу, она поняла это вовремя - уже в тот момент, когда услышала глухие удары со стороны заваленного лаза; испанец к тому времени уже был слишком поглощен ею, чтобы что-то слышать.
Кто мог пробиваться сквозь завал? Вопрос - кого мог посвятить в тайну тайн ее полоумный братец? Существовал лишь один человек…
И вдруг все стало на свои места. Ну, конечно же! Когда с маниакальным упорством она пыталась доказать, что ее украл бедуин, ей почему-то никто из них не верил… а она все не могла понять, почему. Испанец не верил в бедуина, потому что знал, кто украл – вот почему; брат не знал, кто украл, но точно знал, что не бедуин… Потому что сам его и организовал. Это он вызвал Лоуренса Аравийского из небытия - о нем ведь было столько разговоров… Можно было сразу догадаться.
- Выпусти его, - Маша мотнула головой в сторону каменного жернова; маленькому негодяю было бы полезно посидеть в темном чулане с пауками… но не в склепе же со скелетами.
Брат дожидался, пока Анри откатит жернов, развалившись на раскладном стуле. Локтем опершись на каменное ложе царицы, он небрежно поигрывал одним из ее золотых украшений, явно демонстрируя поистине нечеловеческое бесстрашие; очевидно, подросток и в самом деле испугался.
- Не злись, - повернувшись, подросток вернул царице ее безделушку и, вздохнув, просительно посмотрел он на сестру. - Если бы я тебе рассказал, ты бы проболталась… пусть и ненамеренно. Сама знаешь, с твоим дурацким прямодушием. Вот скажи, как ты сегодня поступила, когда я тебя запер, а? Первым делом позвонила и настучала на меня этому душегубу! Правда, я на тебя не в обиде… Собственно, конечно же, именно на это я и рассчитывал - что он немедленно ринется за мной! Мы устроили ему западню, - он кивнул в сторону хмурого соратника - по-другому никак было бы его не поймать: душегуб очень постарался не оставить никаких следов… Правда, я не думал, что ты тоже ринешься… Вернее, не предполагал, что сможешь найти это место. Не спорю, это мой просчет.
- Не нужно его так называть.
- Хорошо, не буду, - быстро согласился брат. – Когда Маркус… так можно? Когда Маркус убил Салаха, - конечно, тогда было неизвестно, кто убил, - но я сразу понял: дело пахнет сокровищем… Иначе непонятно зачем так хитро, зачем так непросто, зачем выдавать за несчастный случай… Не надо забывать, что погибший был помощником профессора, его толмачом, проводником… Немедленно связался с Андрюхой – по спутниковому телефону – предупредить, что запахло жаренным. Он принял к сведению. А уж когда посягнули на тебя, он больше не раздумывал, оседлал своего скакового верблюда и к утру был здесь. К сожалению, не послушал меня и отправился посмотреть, все ли с тобой в порядке, не обманываю ли… Тут-то ты его и засекла.
 - Ты добирался сюда на верблюде? – исподлобья взглянула на бывшего принца Маруся.
Тот по-прежнему мрачно смотрел куда-то в сторону.
- Вообще-то на вертолете, - наконец устало вздохнув, отозвался он.
- Понятно, - кивнула она. - Шелковый бурнус тебе Арсений велел надеть?
Тот не ответил; оборону взял на себя подросток.
- Если бы он не надел - вместе с арабским платком - его бы уже приблизительно не существовало в природе! Неужели ты не можешь это понять , а? Своей дурьей башкой ! Маркус нашел бы не меньше дюжины способов убрать его под землю, он же соперник! Я благодарю небеса, что мне пришла в голову эта идея… после неудачи с турецким костюмом. Нужно было тайно следить за лесом, мы правильно предположили, что гробница скрыта где-то в горах, не в долине… А как, когда его здесь каждая собака знает? Вот я и придумал выход… Я и предположить-то тогда не мог, что существует какая-то угроза его жизни! Кто мог подумать, что дальше последует подобный кошмар? Никто! Это было просто наитие… Причем, свыше!
- Да, наверное, - равнодушно согласилась Маруся. – Наитие…
Она опустилась на колени и, в последний раз заглянув в отстраненное лицо, закрыла душегубу его золотые глаза. Больше он ими ничего не увидит, больше никто не увидит их. До скончания света. Почему… почему он ее ни о чем не спросил?
- Вот, во что вы меня втравили, - безнадежно всхлипнула она и в прощальном жесте медленно провела пальцами по холодеющему лицу идальго.
С трудом поднялась и, не оборачиваясь, побрела к выходу – прямо по костям, золоту и праху, все уже перемешалось. Пусть они тут остаются – со своим проклятым золотом. Но они не остались. Они довели ее до Гарнизона, и часть пути ее нес бывший принц – у нее уже не было сил идти.
Его кровь плохо смывалась… его кровь намертво припеклась к ее коже, глубоко проникла в поры… Она стояла в платье под льющейся водой и, сотрясаясь от рыданий, губкой пыталась стереть испанца с себя, смыть его… чтобы он оставил ее в покое и с водой ушел прочь, в долину, в озеро. Она и не подозревала, что в человеке может содержаться столько слез. Пена текла грязная – не та небесно-голубая, как в тот день, когда он сидел, живой, незнакомый, в тени Тадж-Махала… и ждал ее. Больше она его не увидит, он остался лежать на холодной скале в черной пещере, полной мертвецов. В гробнице. Ее ненаглядный испанец… ее милый вурдалак.
Она плакала до тех пор, пока не кончились слезы. И вода стала ледяная, наверное, она слила на себя весь бак; мотор качал из воду из реки, а горные реки - студеные. Постукивая от холода и слез зубами, она побрела к дому. Внизу у гаража стоят полицейские машины: стервятники уже налетели. Ну и пусть, лучше сразу. Нужно переодеться, не поедет же она в мокром платье, босиком; не думала, что ее жизнь пройдет в турецкой тюрьме. Покачиваясь, она поднялась по ступенькам.
В холле толпится какой-то народ, встав в кружок, они с озабоченными лицами что-то горячо обсуждают. Ну да, высокий, худой, в грязном изорванном бурнусе - это принц, рядом с ним сутулится Поль… и еще кто-то. Наверняка, решается проблема охраны гробницы и ее немедленной консервации. Господи, что кроме этого может их волновать…
Первой ее заметила Сара - она стояла чуть в стороне, не принимая участия в разговоре; распухшее от слез лицо как от мгновенной химической реакции покрылось багровыми пятнами. Она двинулась навстречу, почему-то боком, подраненной тигрицей, разглядывая ее с пристальным недоверием, как какое-то невиданное отвратительное и опасное насекомое.
- Неужели это правда? Неужели ты его убила? – прорвало ее наконец.
Маруся безнадежно кивнула.
- Как же так? – по-прежнему передвигаясь боком, допытывалась Сара. - Он ведь тебя любил… Я не понимаю… Как же… как ты смогла?
Маша молча смотрела в пол. Кажется, все знали, что он ее любил… кроме нее.
- Какая же ты… сука, - наконец,  как плевком припечатала ее Сара. – И как только тебя носит земля? Мерзость… - кривила она губами. – Змея! Ты – отвратительная… холодная стерва!
- Не холодная, - медленно покачала головой Маруся.
Хоть ей сейчас и холодно.
Теперь все смотрели на них. Маша с трудом выделила из толпы лицо лейтенанта и направилась в его сторону.
- Я убила человека, - глядя ему в лоб, без выражения проговорила она. - Я признаю свою вину… Можно переодеться? Мне очень холодно.
Эрдем вздохнул и посмотрел в сторону.
- Да, я уже знаю. Два свидетеля… Типичный случай самозащиты. До этого опасный маньяк убил шестнадцать человек.
- Нет, все было не так. Моей жизни ничего не угрожало.
Он снова вздохнул и взглянул на принца; тот недовольно хмурил брови.
- Угрожало. У вас шок, вы все перепутали. Он ударил вас о стену, вон у вас на виске рваная рана…
Маша упрямо покачала головой.
- Он этого не делал, я сама ударилась.
Дверь открылась, вошло еще несколько человек – все в полицейской форме, с ними ворвалась и каркающая турецкая речь.
Лейтенант Эрдем быстро посмотрел в сторону входа, потом, раздраженно, на принца.
- Я не понимаю, что вы за мужики такие, - сквозь зубы процедил он. – Вы что, даже всем скопом не можете с ней справиться? Да уберите же ее отсюда! Пока не поздно…
Растянув губы в вежливой улыбке, всем своим телом излучая уважение - с точно отмеренной долей подобострастия, ни больше, ни меньше, чем требуется – он направился навстречу высоким стамбульским чинам. Принц мгновение смотрел ему вслед, потом решительно шагнул к Марусе.
- Только попробуй сейчас что-нибудь учинить, - тихо предупредил он и, схватив ее поперек туловища, одним движением закинул себе на плечо. – Небо в звездах увидишь…
Маруся настолько удивилась, что так и ехала до самой комнаты - переброшенная через плечо, с болтающимися чуть не до полу волосами - молчаливым мешком с картошкой. Турки строго посмотрели им вслед, потом понимающе переглянулись и покачали головами; можно лишь предположить, какие выводы они сделали.
Войдя в комнату, принц поставил ее на пол, сурово посмотрел на нее, сообщил, что она простудится, если немедленно не оденется, вздохнул и покачал головой - на манер турков; что-то он слишком быстро вошел в роль. Потом вышел и закрыл дверь на ключ.
Нет, у них у всех явно что-то не то с головой. Ну ладно еще брат… но этот-то что себе позволяет? Ведет себя, как последний бедуин! Кто он, в конце концов, такой? Бывший принц! Раньше надо было думать!
Он даже не заметил, что окно выбито, и простыня привязана…
Обычно он устраивает сцены ревности по любому поводу, самые настоящие бои с тенью… А тут – никакой реакции… вообще никакой. Как раз, когда было к чему ревновать… Было. И еще как! – она безнадежно вздохнула. - Значит, ему стало безразлично… А с этим уже ничего не поделаешь. Просто придется пережить и это… И это тоже. Если только у нее хватит сил. Одни потери. Деньги у нее, слава богу, есть. Ценность денег в том-то и состоит, что чувствуешь себя свободной; не в том, что можно купить на них лишнюю тряпку, машину или… что угодно. Она ни от кого не зависит, она может позволить себе быть, где душа пожелает, и поступать, как захочется. Раз уж она сегодня не умерла… Вот вылезет сейчас в окно, сядет в дефендер – направо, направо - и в аэропорт. И махнет, например, на Тибет. В буддийский монастырь… Потому что ей лучше держаться подальше от жизни… Да, в монастырь, затерянный очень высоко в горах.
Правда, могут не взять… известная же история. Однажды в буддийский монастырь – лет эдак тысячу назад – пришла молодая девушка и попросилась в монахини. Но настоятель ей наотрез отказал: ты, говорит, слишком красивая, ты будешь отвлекать монахов-мужчин, они будут думать о тебе, а не о природе вещей. Как же она поступила, эта решительная китайская девушка? Она взяла утюг, раскалила на углях докрасна и безжалостно изуродовала себе лицо. Стала монахиней, и с тех пор думала только о причине всего сущего и «в чем суть буддизма». Такой вот счастливый конец. Возможно, придется последовать ее примеру… Разве что надо было это сделать еще до приезда сюда.
На все раздумья ушло не больше получаса, на сборы – и того меньше. Она завязала влажные волосы хвост – некогда сушить, натянула черные джинсы, майку, и уже была готова. В рюкзачок положила только документы, томик Монтеня и отвратительный леопардовый купальник с колечками; она хочет уехать отсюда ровно с тем же, с чем приехала, ничего не взять отсюда с собой… Как ужасно все изменилось с тех пор…
Конечно, во всем виновато золото, оно помутило им рассудок; они только и думали, что о сокровище… все, включая брата. Но какова бы ни была причина, она не может оправдать последствий, кроме того, она считает ее «неуважительной».
Никто из них не стал с ней считаться… и она не будет! В конце концов, она никому ничего не должна. Даже объяснений. Брат стал совсем взрослый… Врун.
Погасив в комнате свет, – чтобы ее не заметили снаружи, Маша забралась на подоконник и, обхватив ногами простыню, скользнула к земле.
Он подхватил ее под локти, когда она спрыгнула, бывший принц.
- Что-то долго ты собиралась, - сообщил он из темноты. – Я успел здесь соскучиться.
Честное слово, это просто невозможно! Она им не букварь, который можно даже не читать - и так все заранее ясно. А что, если на последней странице подстерегает неожиданность? «Мама мыла раму… Рама съела маму…» Но тем хуже для него, пусть продолжать скучать.
Она выдернула руку и пошла от него прочь. Принц догнал ее и притянул за шею.
- Пусти! Мне больно.
Он не пускал. Наоборот, взял за плечи, встряхнул, как мешок с картофелем. А она ему не мешок.
- Ну, может быть, хватит? – хмуря свои красивые брови, сердито проговорил принц. – Он совсем задурил тебе голову, этот больной ублюдок! Ты все перепутала, ты любишь меня, а не его!
Было бы хорошо… если б только это было правдой. Она посмотрела на него с тоской - как же он ей нравился раньше… нестерпимо! Пока он не бросил ее одну.
За время, что она размышляла у себя наверху об утюгах и  «природе вещей», принц окончательно перестал быть бедуином, успел привести себя в порядок и переодеться в нормальную одежду. Теперь он походил на самого себя… правда, оброс и совсем исхудал, лицо осунулось, еще четче прорисовались скулы: жизнь кочевника явно не сахар. От бедуина – от его бедуинского платка - остался лишь более темный прямоугольник загара вокруг глаз; в сумерках выделялась светлая часть – половина лба и низ лица примерно с середины носа, глаза выразительно посверкивали белками из темноты. Ему это очень шло. От него хорошо пахло одеколоном… а она так любит этот его запах.
Подчинившись внезапному импульсу, Маруся сделала шаг вперед и, неожиданно для себя, уткнулась ему в плечо – она только вдохнет любимый запах в последний раз… перед прощанием. К нему лично это не имеет ни малейшего отношения.
Принц обнял ее, мягко притянул к себе. Он был такой теплый… Кажется, у нее даже начал таять лед внутри. Маша решила задержаться – буквально на пять минут - просто отогреться. Она страшно здесь без него замерзла.
Но спустя и десять минут Маруся с удивлением обнаружила себя стоящей на том же самом месте; она так никуда и не ушла. Отогревалась.
Он ничего не делал, просто обнимал, поглаживал по спине… и согревал. И она тоже просто стояла, прижавшись к нему, а в голову начали лезть какие-то странные мысли… В конце концов, что изменится, если она задержится… хотя бы до утра? Монастырь-то стоит уже больше тысячи лет… постоит и еще пару деньков, куда денется? Время там течет медленно.
А потом возникла и совсем уж парадоксальная мысль, вернее, вопрос: - Что, если он прав?
Глупость, конечно… Отношения между ними совершенно невозможны… к несчастью… После всего, что произошло. Но… Но ведь что-то он говорил ей про любовь… будто бы она все перепутала… Как всегда… Что и говорить – это она умеет…  путать.
Придя к последнему заключению, Маруся глубоко вздохнула: нет, конечно, не с облегчением… но очень, очень близко к тому… и незаметно прижалась к нему чуточку тесней – ну просто на всякий случай… На тот маловероятный случай, если он все-таки окажется прав.
- Имей в виду, ты так у меня получишь… так получишь… когда придешь в себя, - пробормотал он, – что забудешь, как тебя зовут… Очнешься, а ты уже мадам Дюпрэ.
- Ну, уж нет, - сообщила она ему в плечо. - Мне не нравится, как это звучит. Ужасно.
Он отстранил ее, чтобы заглянуть в лицо.
- Не нравится моя фамилия?
- Это страшная правда… но, извини, нет. Я же не предлагаю тебе стать мсье Писаревым… или, например, господином Селедочкиным.
Принц явно удивился.
- Это еще кто такой, господин Селедочкин?
Он запнулся на слове «господин» и переврал фамилию.
- Неважно… Теткин кот.
- При чем здесь кот?
- Совершенно ни при чем, просто к слову пришлось. 
- Ах, к слову, - по его лицу скользнула улыбка. - А имя? Имя мое тебе тоже не нравится?
Маша ответила не сразу.
- Ну, если уж ты сам спрашиваешь… Не очень. Анри… Звучит претенциозно.
- Почему? – снова удивился принц. - Это же совершенно обычное имя. Какая может быть претензия?
- Все французские имена так звучат, ничего не могу с этим поделать. Про себя я называю тебя совсем по-другому.
- Боюсь спросить, как именно… То есть тебе не нравится ни мое имя, ни фамилия… Мне кажется, тебе быстро становится лучше, - принц смотрел на нее с внимательным интересом, - можно сказать, ты почти уже пришла в себя. А что-нибудь вообще во мне тебе нравится?
Она подумала и вздохнула.
- Все остальное.
- Не подлизывайся, - усмехнулся он, снова притягивая ее к себе. - Посуду дома я все равно перебью, это понятно? По крайней мере, всю самую лучшую… Севрский фарфор твой любимый уж точно.
- Понятно.
Маруся не стала спорить - она практически никогда не спорит по пустякам. В конце концов, пусть бьет, может, ему это необходимо… для разрядки. Уж посуду-то они всегда купят новую.
 Влажный ветер донес откуда-то из долины призыв муэдзина к вечерней молитве – с далекого невидимого глазу минарета; его голос мог бы показаться сладостным, загадочным, если бы не надсадное кряканье, издаваемое старыми изодранными динамиками: - «Велик Аллах: нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк Его. Молитесь, спасайтесь. Велик Аллах: нет Бога кроме Аллаха…»
Сколько же богов успела узнать эта благодатная теплая долина, день и ночь бесстрастно глазеющая чистым озерным оком в вечное небо, за крошечный… коротенький миг истории человечества?
Только им, этим богам и ведомо, нельзя посчитать.
Да и что такое пять, или пусть даже десять тысяч лет, в сравнении с веком этой долины, озера… возрастом этой планеты… с миллиардами лет?
Ничего, кроме глупой гордыни.
Сколько богов она еще узнает? И узнает ли?
Тайна сия велика…

«Иногда я задумываюсь, до какой степени я безумен, и не станет ли психушка моим следующим пристанищем».
                               Лоуренс Аравийский.

В психушке он не был. Он разбился, слетев с мотоцикла, на котором бешено мчался по тихой дороге родной Англии. Было ли это самоубийство? (Он совершенно разочаровался в жизни, поняв, что был всего лишь слепым орудием в руках могущественных сил, увы, далеких от идеализма, вдобавок ему не позволялось теперь даже покидать страну, потому как в любой точке земного шара, где оказывался Аравийский, немедленно начинался военный конфликт… ну, уж как-то так он был устроен…) Несчастный случай? (Шлем был не застегнут и слетел с него при падении; доктора утверждали, что от подобного ранения в голову любой другой человек умер бы на месте, Аравийский тянул еще три дня). Или… все-таки это было убийство? Он так ужасно всем мешал… уже давно… своей абсолютной неординарностью.